Опять щекотно и больно засучил ножками малыш. Так и захотелось шлепнуть его пару раз.

— О таких вещах надо говорить не в темноте, а глядя в глаза друг другу, — сказала Январева. — Может, отложим обсуждение проступка Селюкова, пока не выберемся отсюда?

— Почему проступок, а не поступок? — возразил Селюков.

— Молчали, вот и продолжайте молчать, — отрезала Январева.

— Ну почему же, пусть говорит, это очень даже интересно. — Ирина Михайловна сунула под язык валидол и мужественно приготовилась выслушать все что угодно.

— Коль вы разрешаете, — вмешался Лобанов, — я бы хотел узнать лично ваше мнение, Ирина Михайловна, по поводу происшедшего. Или вы действовали сообща?

Ответом был то ли смешок, то ли всхлип Жураевой и яростное возмущение Январевой.

«Ну что ему ответить? — подумала Ирина Михайловна. — Что Антон просто более смелый, чем она и все остальные? Что каждый мог бы кое-что наговорить Лобанову, но не решается, а Селюков взял да и высказал? Своей вспыльчивой невоздержанностью Лобанов часто доводит сотрудников до слез, хотя потом всегда извиняется, но эти расшаркивания уже ни к чему, если нанесена обида».

— В какой-то мере Селюков прав, — сказала она, мысленно одобрив себя за внезапную смелость. — Во всяком случае у него есть все основания не терпеть вас. На прошлой летучке вы косвенно обозвали его недоумком без серого вещества. Не возражайте, было это, было. Конечно, я не приветствую то, что Селюков вынес сор из избы, но понять его можно.

— А я не понимаю, — искренно возразила Январева, хотя в данную минуту ей вовсе не хотелось подпевать Лобанову. — И не хочу понимать. Сейчас даже в боксе стремятся обойтись без нокаута и придумали такие перчатки, что пальцы в них полусогнуты, в кулак не сожмешь. А вы, Антон Дмитриевич, воинствуете. Донос всегда называется доносом, и это отвратительно. Может, анонимка тоже вашего авторства?