- Это в изоляторе... Коршунов, - просипел позади Петька.

Я подошел к небольшому флигелю, из которого слышались крики. В сенях у окна, лениво развалившись на скамейке, сидел странно одетый человек: брюки снизу были подвернуты, иначе они волочились бы по земле; непомерно широкий пиджак висел, как балахон. Человек неторопливо дымил папироской. Криков он, казалось, просто не слышал.

- Откройте-ка, - сказал я.

Не вставая со скамейки, он щелкнул замком, и я вошел в небольшую квадратную комнату - больничный изолятор. Здесь стояли две койки, белый шкаф со стеклянными дверцами и две табуретки, тоже выкрашенные белой масляной краской. У стены стоял мальчишка лет двенадцати, который, увидев меня, так и замер с открытым ртом.

- Чего ты кричишь? - спросил я.

- А чего меня тут держат? - Мальчишка с крика сразу перешел на разговор и отвечал спокойно, даже с достоинством. И вдруг снова завизжал: - Не хочу в детдоме! Сказали, на двое суток, а чего не выпускают!

- Не хочешь жить в детдоме?

- Не хочу!

- Так зачем живешь?

Мой спокойный вопрос его озадачил, и он опять понизил голос:

- Так меня забрали...

- Кто тебя забрал? Воспитатель? Заведующая?

- Милиция.

- Значит, ты сидел дома, читал книжку, а милиционер пришел и забрал тебя?

- Хо! "Дома"... Не дома, а на базаре,

- А, понимаю: ты пришел на базар за покупками, а тебя милиционер забрал?

- Да не за покупками...

- Ах, не за покупками? Ну, вот что: убирайся отсюда.

- Куда?

- Куда хочешь. Всем надоело и опротивело, что ты тут вопишь. Уходи.

Не испуг, не злость - величайшее недоумение отразилось на его лице.

Неловко, боком он попятился к двери.

Не обращая внимания на человека в слишком длинных брюках и слишком широком пиджаке - он попрежнему сидел у окна, покуривал, щурился и тоже демонстративно не замечал меня, - я вышел во двор.