Но вот кончилась роща, и передо мною - широкая поляна, огороженная высоким дощатым забором. Посреди поляны - большой, в три этажа, дом с башней, построенный просторно и красиво, но белая краска давно облупилась, стены грязные, облезлые. У входа - будка, но и в будке и вокруг - ни души. Я прошел на территорию детского дома. Здесь было так же пустынно. Взглянул на часы - уже двенадцать. В школе? В мастерских? - подумалось мне. Подошел к дому, поднялся по широкой лестнице и открыл первую попавшуюся дверь. В большой комнате с высоким потолком стояли в ряд кровати, кое-как покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали подушки без наволочек. Я хотел уже уйти, но тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Я обернулся. Из-под одеяла вылез паренек лет одиннадцати. На совершенно грязном, почти черном лице его светились прозрачно-серые глаза. Одна нога у парнишки была босая, на другой - новый черный башмак.

- Здравствуй, - сказал я.

- Здравствуйте, - простуженно прохрипел он.

- А где остальные?

Помедлив, он ответил неохотно:

- В городе, где же еще?

- А где твой другой башмак?

Он снова замялся.

- Карты? - спросил я.

Вместо ответа он прикрыл глаза.

Я удивился:

- Почему не оба сразу?

- Ну... а вдруг еще отыграюсь? - В голосе его звучала робкая надежда.

- Как тебя зовут?.

- Петька... Кизимов Петр...

Я прошел по другим спальням - кое-где на кроватях спали ребята. Один в новеньком сером костюмчике; лицо у него было тонкое, светлые волосы, маленький рот. Потом я спустился вниз, походил по пустым комнатам, заглянул на кухню. От сердца немного отлегло: в огромной плите весело трещал огонь, на столе высилась гора посуды - двое ребят мыли ее в большом чане. На скамейке, сидела пожилая женщина и чистила картошку. Еще одни паренек помогал ей. Едва я открыл дверь, все обернулись. Ребята перестали работать, а нож в руках женщины, задвигался вдвое быстрее, и, кажется, даже полоска картофельной шелухи затрепыхалась сердито.