Однажды Фаррелл поклялся себе, что встретит смерть на марсианской станции; уединенной и, возможно, слишком примитивной. Но вид земли в глубокой синеве утреннего марсианского неба был для него чем-то таким, на что, увидев однажды, он готов смотреть снова и снова.

– И что же?

– Вы хотите, чтобы я ответил сейчас же?

– Если вам необходимо время для принятия решения, это ваше дело. Но мы предпочли бы услышать ответ сейчас.

– И нет способа как-то переиначить это?

Ло скептически покачал головой.

– Никакой работы в космосе, даже если она не связана с пилотированием?

– Нет, – ответил Ло. – Вам известны нынешние правила: каждый член экипажа космического корабля должен обладать здоровьем, соответствующим минимуму установленных показателей вне зависимости от выполняемых на борту обязанностей. Ничего, абсолютно ничего нельзя сделать, капитан Фаррелл, для возвращения в состав сил Альянса.

– Я понимаю.

Фаррелл посмотрел на собеседника и вдруг обнаружил, что его раздражает даже внешность этого человека. Тот сидел теперь, откинувшись на спинку кресла и повернув голову почти в профиль, так что на Фаррелла ему приходилось смотреть как бы искоса. Его рука снова покоилась на стопке документов, документов, которые стали баррикадой, отделившей Фаррелла от его собственной жизни. И пальцы Ло постукивали по этой баррикаде.

Фаррелла подняла на ноги волна злобы, силе которой он удивился сам, заставив грозно наклониться вперед над столом.

– Слушайте, вы, самодовольный ублюдок! – выкрикнул он. – Вы ни черта не понимаете в том, что происходит с такими, как я, людьми. За то, что я не стал заплатившим кровью героем, вроде Тречи, вы даете мне пинка под зад!