Но вот в иллюминаторе появилась голова, беззубый, с клювом рот, часть туловища и воронка. Сомнений больше не было: осьминог. Какой-то незнакомый вид. И эти глаза... У осьминогов они бывают выразительными, часто в них можно увидеть смертельную тоску, но такой осмысленности они не выражают. А может быть, показалось? Подвели излишняя настороженность, напряженность?
Валерий издал какой-то нечленораздельный выкрик, не в силах оторвать взгляда от глаз, и в тот же миг голова исчезла.
Слава напрасно прождал некоторое время, включая и выключая свет, затем продолжил подъем.
"Собственно говоря, мне пока ничего не удалось определить, - думал он. Радиоактивность недостаточно высока, чтобы быть ответом на загадку, тем более на той глубине, куда могли добраться люди с аквалангами. Может быть, такие животные напали на них?"
Он вспомнил о присосках на щупальцах. Обычно они не очень сильные, во всяком случае человека не удержат. А легенды о страшных осьминогах - выдумки. Но эти животные уж очень необычны...
Сразу же после возвращения на палубу корабля Слава созвал товарищей на совещание и рассказал о своих наблюдениях. Решили, что через несколько часов батискаф начнет второе погружение. На этот раз в нем будут ихтиологи Косинчук и Павлов. Слава подозревал, что многие товарищи думали: "А ведь и в первый раз надо было начинать кому-нибудь из гидробиологов и химику, а не гидробиологу и журналисту. Но если гидробиолог - руководитель экспедиции, а журналист - его приятель?.. И если к тому же гидробиолог излишне честолюбив?.." Впрочем, может быть, никто так и не думал, а показаться может все что угодно.
И второе, и третье погружения батискафа не обогатили экспедицию данными, если не считать, что ихтиологи подтвердили: осьминог, впервые увиденный Славой и Валерием, не принадлежит ни к одному известному виду.
Слава больше всего боялся вернуться ни с чем из первой руководимой им экспедиции. Он представлял себе недоброе торжество - оно могло бы мелькнуть на лице Ивана Герасимовича, - укоризненный взгляд директора, молчание сотрудников, которое он бы принял за что угодно, только не за просто молчание.