И вдруг я заметил, как вдалеке по улице бежит в нашу сторону худой одичалый зверек. Я догадался, что это кошка. Но очень худая, полуголая, жалкая. Она бежала зигзагами, прихрамывая на переднюю лапу. Даже отсюда было заметно, как труден ей этот бег, как мало сил остается, как сдирается ее шерсть о грубую плоть улицы. Рот зверька разевался беззвучно, оскал рта был страшен и жалок одновременно. Она силилась прокричать о помощи, но звуки, видно, не вылетали из ее обессилевшего тела.

На время я забыл о Маришке, так поразил меня вид приближающегося зверька. Я оцепенело смотрел в его сторону. Ноги мои словно погрузились в вязкую уличную трясину. Только слабый электрический удар - сигнал второго предупреждения да какой-то звук слева заставил меня встряхнуться.

Звук оказался частым дыханием девочки. Она уже не стояла покорно.

Руки ее с силой вцепились в рукав моей куртки, глаза стали узкими, злыми, сквозь дыхание прорывались слова:

- Гадкий, гадкий... Вот ты какой. Гадкий. Я не знала, я думала...

Она заплакала и выпустила рукав.

- Что ты? Что? - я растерялся, я позабыл о кошке.

- Все ты, ты виноват. Не я же...

- Что, Маришка? Почему ты так?

Заплаканные глаза девочки снова смотрели в мутную уличную глубину. Губы ее шептали:

- Невидимка... Там, там... Это он... Это все ты, ты...

Я видел лишь кошку, ее усталый, ее обреченный бег, странные петли, которые она выделывала, приближаясь.

- Мы пропали... Ты пропал. Ты, ты, я не виновата, я послушная, меня мама хвалила...

Голос ее опять заходился в страхе.

- ...Он убивает только гадких, плохих... Находит и убивает. А я послушная, мама знает... - Нет, - она уронила голову, - я виновата. Я не верила маме, значит, я виновата. Я думала, невидимкой просто пугают... А еще... Еще я сделала плохо мальчику из первого класса. Я пожаловалась на него маме, и мама на три дня оставила его без еды. Но только я поступила правильно, мама сама велела так поступать. Ведь Сережка бросался землей в памятник и еще показывал мне язык.