Александр Вершинин,

Москва, 12 сентября 1942 года.

Образец лег в подписанную заранее ячейку, и я задвинул ящик на полку. Потянулся – спина за время сидения здорово затекла, и, сунув журнал для записи образцов подмышку, направился к выходу из хранилища. Теперь быстрее к себе – еще успею вечернюю сводку послушать.

В кабинете царил полумрак. В углу, за своим столом, половину которого занимала громоздкая "Олимпия", неловко примостилась наша машинистка, Софья. Видно было, что сон сморил ее прямо во время работы – рядом лежит раскрытая папка с рукописью, в машинку заправлен лист бумаги…

Я осторожно тронул девушку за плечо.

– Софья…

Она сразу же проснулась.

– А? Ой, извините, Александр Михайлович, задремала… Понимаете, сестра-то в больнице, а племяши… ну ни минуты покоя с ними нету. То кормить, то спать укладывать, то следить, как бы куда не нужно не забрались… Маленькие же еще совсем. Глаз да глаз нужен…

– А сколько им?

– Андрюшке три с половиной, а Даренке – два.

Она с трудом сдержала зевок.

– Вы бы шли домой, Софья.

Она бросила взгляд на пишущую машинку.

– Я еще не закончила. Двенадцать страниц осталось…

– Полно, Софья… завтра наверстаете. Только выспитесь сегодня хорошенько, договорились? К тому же, того и гляди, дождь начнется – скверно будет, если вас застигнет в дороге…

– Спасибо! – девушка вскочила из-за стола, взяла с вешалки плащ, и как-то бессвязно добавила: – Уж завтра-то я… я обязательно!

– Ну конечно…, – я вытащил из ящика стола небольшой, но увесистый кулек, и протянул ей. – Вот, возьмите вашим племяшам.

– Александр Михайлович, ну зачем…

– Берите, берите, – я едва ли не силой вложил в руки девушке кулек. – Это курага, отменная курага. Нам тетка из Ташкента прислала… Племяшам вашим полезно.