Поэтому, допив чай, я взял стакан и пошел в кухню, где мать уже мыла посуду.

– Ты сама-то ела? – спросил я, не зная, как начать.

– Конечно, Вовочка. Мы с отцом ели. Он говорит, в аудиториях у него уже почти одни девчонки остались. И тех мало. Скоро, говорит, закроют наш факультет – придется в другое место идти работать. А что он умеет? Ничего не умеет. И я привыкла все время дома, никакой профессией не владею. Будем работать… один сторожем, другая уборщицей. Одна у нас надежда, на тебя, сыночек.

Она снова всхлипнула, но от слез практично воздержалась: руки мокрые, вытирать щеки плохо.

– Вас тут в обиду не дадут, мама, – сказал я. – Помогут, если чего.

– Что? О чем это ты? – она сразу догадалась и бросила греметь тарелками. Выпрямившись, она могла смотреть мне прямо в глаза, потому что ничуть не уступала в росте.

– В командировку я уезжаю. Послезавтра, – выпалил я и на всякий случай попятился к окну.

– На фронт отправляют? – воскликнула мать, и голос ее при этом едва не сорвался на визг. – Сыночек мой, да как же так… да куда же?

Тут она уже не смогла сдерживаться и разрыдалась в полную силу. Пришлось увести ее в комнату, усадить на диван и дать чаю. Трудно было уговаривать и успокаивать, когда сам толком не знаешь, что тебя ждет. Куда пошлют? Зачем? Правда, главное было – убедить, что не на фронт. Матери казалось, что это самое страшное, что можно ожидать от жизни, и все остальное по сравнению с фронтом уже не имеет значения.

– Откуда ты знаешь, что не на фронт? Бабки во дворе говорят – немцы уже Баку взяли! Всех ведь сейчас подчистую заберут.