- Я вижу, ты хорошо провёл время в городе?

Раб склонил голову.

- Отвечай!

- Как вам будет угодно, господин.

- Мне угодно, чтобы ты не прятал глаза!

Атран вскинул голову и, повинуясь приказанию, стал смотреть прямо в глаза сенатору.

"Что же выражает его взгляд - дерзость или просто неприкрытую наглость?" - подумал Крон, пытаясь рассмотреть в неверном отблеске пламени факела выражение глаз раба.

- Ты был у Гирона?

- Да, господин.

- Ты передал ему, что "Сенатский вестник" должен выйти завтра утром?

- Да, господин.

- Других слов ты не знаешь?

- Он был пьян, господин. И его подмастерья тоже.

- А ты?

Атран молчал и, по-прежнему не отрываясь, смотрел на сенатора.

- Ты знаешь, что я не люблю наказывать прутьями. Но ещё больше я не люблю лжи.

- Я тоже пил, господин.

Крон окинул презрительным взглядом сухопарую фигуру раба.

- Твоё счастье, что знаешь меру. Вели зажечь светильники и отправляйся спать. Завтра ты мне нужен трезвым.

Атран погасил факел и бесшумно исчез, растворившись в ночи. И в нахлынувшей темноте, казалось, звонче заверещали цикады. Сенатор медленно прошествовал между колоннами и вошёл в дом. В большом зале сонная рабыня зажигала светильники.

- Постелишь мне на террасе, - сказал Крон. - И позови сюда писца.

Рабыня вздрогнула от его голоса, быстро повернулась к сенатору и согнулась в поклоне. Крон прошёл через зал и отдёрнул завесь в спальню.

- Пусть ждёт меня в зале, - бросил он через плечо.

В спальне было темно и душно - в застоявшемся воздухе висел тяжёлый запах коринского бальзама.

"Опять не проветривали", - поморщился сенатор. Он хотел вернуться, сделать выговор рабыне, но передумал, услышав, как за завесью прошлёпали её босые ноги - она спешила в людскую будить писца.