Симона тоже так считала, и только иногда, когда ловила себя на невольном: "эти русские", - вдруг не то чтобы огорчалась, а скорее удивлялась, что она вроде бы ничья, никакая, наверное - просто космическая (когда-нибудь введут такое подданство для тех, кто, так же как они, живет на внеземных международных станциях), и слава богу-хоть не просто мужняя жена.

Действительно, при всем уважении к Агееву, та симпатия, которой обычно все окружающие волей или неволей проникались к Симоне, была только ее, Симоны, опять же вольной или невольной, заслугой. Что же касалось Агеева, то у всех, начиная с Ираиды Васильевны и кончая Паолой, вертелся на языке вопрос: была ли связь? Но Симона ничего не говорила, а по какой-то молчаливой договоренности никто не задавал вопросов о тех, кто находился в полете.

Не спрашивали об Агееве; не спрашивали о "КараБугазе", на котором штурман Сайкин - с некоторых пор Ада начала его называть "мой Сайкин" ходил к Марсу и обратно довольно регулярно; не спрашивали и о "Бригантине", - впрочем, сведения о ней поступали в официальном порядке.

И никогда не спрашивали Ираиду Васильевну. Ни о чем.

А чтобы не почувствовала она, что ее обходят молчанием как-то по-особенному, Симона с присущим ей тактом шутила: "Королям и начальникам космических станций вопросов не задают".

И тогда Ираиде Васильевне хотелось нагнуться - как тогда, в мобиле.

Собственно говоря, небольшой искусственный спутник, которым командовала Ираида Васильевна, не был самостоятельной космической станцией, как гигантская "Первая Козырева", предназначенная для приема кораблей, крейсировавших между искусственными спутниками Земли, Марса, Венеры и Сатурна, а также планетолетов-разведчиков, ходивших в сверхдальные рейсы с научно-исследовательскими целями.