Корина отворила покосившуюся дверь и вошла в большой зал, освещенный тремя сальными свечами. Ох, до чего же здесь было грязно! На дубовом столе громоздились грязные глиняные тарелки, засохшие хлебные корки и рыбьи кости. Среди всего этого мусора деловито жужжали мухи. Ножки стульев торчали вкривь-вкось и держались, казалось, на одном честном слове. У камина, затянутого густой паутиной, возлежал на диване большой розовощекий человек ростом с двух взрослых Жевунов. Он был толст, неопрятно одет и грязен так, словно не мылся года два. Лицо молодого толстяка было на редкость унылым. Закатив глаза к потолку, он меланхолично бормотал:

– Хотите, я буду звать вас так? – улыбнувшись, сказала Корина. – По-моему, очень несправедливо обижать такого безобидного людоеда.

– Святая правда! – горестно вздохнул Людушка и скосил на гостью круглые рачьи глаза. – Меня нельзя обижать, а надо мной издеваются все, кому не лень: мыши, Жевуны, пауки и даже козы… Рад видеть такую умную и приветливую девушку! Садись, отдохни с дороги… Только не на этот стул, голубушка, у него всего три ножки. И как же зовут такую приятную во всех отношениях гостью?

– Кориной, – ответила девушка, осторожно усаживаясь на самом крепком стуле. – Я иду в деревню Сосенки и заблудилась в лесу. Вы никогда не бывали в этой деревне, Людушка?

– Нигде я не бывал, – еще горестней вздохнул Людушка. – Я такой толстый и неуклюжий, что не могу выйти даже за ворота замка. Хорошо еще, что мой покойный папашка набил подвалы вкусной-превкусной едой, не то я бы давно ноги протянул, честное-пречестное слово.