Мы сидим очень тихо, даже огонь горит беззвучно. И слышится лишь голос Па и тиканье часов. Но тут мне померещилось, что где-то за одеялами раздался шорох, и по коже у меня побежали мурашки. А Па рассказывает о первых днях жизни в Гнезде и подходит к месту, где он обычно принимается философствовать.

— И я спросил себя: какой смысл тянуть еще несколько лет? Зачем продолжать существование, обреченное на тяжелую работу, холод и одиночество? Почему мы не сдаемся, спросил я себя, и неожиданно получил ответ.

Снова послышался шорох, на этот раз громче и ближе.

— В жизни постоянно приходится трудиться и бороться с холодом. Земля всегда была одинока, находясь за миллионе миль от ближайшей планеты. И как долго ни существовала бы цивилизация, все равно пришел бы конец. Но это не имеет значения. Главное, что жить — хорошо. Жизнь — очень нежная штука, как густой мед или лепестки цветов, вы, дети, никогда не видели их, но знаете наши ледяные цветы. Или как язычки пламени, которые никогда не повторяются. Жизнь стоит того, чтобы ее прожить. И это так же верно для последнего представителя человечества, как и для первого.

А шорох приближался, и мне показалось, что последний слой одеял заколыхался.

— И хотя обстоятельства изменились, — продолжал Па (теперь я не сомневался, что он тоже слышал шорох и говорил громче, чтобы заглушить его), — я сказал себе, что надо продолжать жить так, будто впереди у нас целая вечность. У меня будут дети, и я научу их всему, что знаю сам. Я дам им возможность читать книги. Я буду планировать наше будущее и постараюсь увеличить Гнездо и улучшить его изоляцию. Я приложу все силы, чтобы мои дети росли и учились видеть прекрасное. И я сохраню в себе веру в чудеса, несмотря на холод, темноту и далекие звезды.

Тут одеяло дернулось и начало подниматься, а за ним показался яркий свет. Голос Па смолк, и наши взгляды устремились на щель между одеялами.

И в Гнездо вошла та прекрасная молодая леди. Она стояла, изумленно глядя на нас и держа в руке что-то яркое. А за ее плечами показались два мужских лица, побледневших, с выпученными от изумления глазами.