Но Джарвис почти не замечал этих деталей, ибо видел лишь ее глаза. Темные, огромные - почти на половину бледного лица они были странно тверды и спокойны, словно совсем не она, а кто-то посторонний исходил сейчас криком в руках стражей. И в какой-то миг Джарвис осознал, что глаза эти глядят - на него. На него одного из всей посыпанной песком толпы, жаждущей ее боли.

Холод, исходящий от Зеркала, стал почти невыносим. А затем Джарвис испытал уже знакомое ощущение, словно энергии, пронизывающие мир, неотвратимо скручиваются в водоворот - и в этот водоворот затягивает его сознание. Вот только сегодня это было намного сильнее, чем когда бы то ни было. Принц из последних сил удерживал себя на краю черной воронки, где бесновались волны безумия. И со дна этой воронки глядели, глядели на него темно-серые, цвета воды северных морей, глаза ведьмы...

Архиепископ ступил на помост, воздел руки к меркнущим небесам - и хрустальные шары на фасаде храма вспыхнули ослепительно-белым, режущим глаза колдовским светом. Толпа в едином благоговейном порыве рухнула на колени. Архиепископ начал размеренную молитву на языке, неизвестном Джарвису - не лаумарском и не вайлэзском. Голос его звучал жестко и неожиданно сильно, произносимые слова наполнили пространство между каменными стенами, их ритм постепенно подчинил себе все вокруг - и меч Индессы словно беззвучно взвыл, пытаясь противостоять этому ритму.

Рука в плотной кожаной перчатке с накладками из серебряной чешуи легла на эфес Зеркала. Джарвис уже не воспринимал эту руку своей. Снова, как тогда, в Анатаормине, а еще раньше в Лурраге, меч вел его туда, куда считал нужным. Расчищая дорогу грудью коня, принц против воли начал пробиваться к помосту. Люди уворачивались, грозили кулаками, кое-кто даже обругал святотатца гневным шепотом, но возвысить голос во время молитвы архиепископа не посмел ни один.