Воспользовавшись тем, что мама стояла к нам спиной, я указала глазами, чтобы Муса заговорил первым. Он только покачал головой. Осталось рискнуть самой.

Ласково обняв маму, я торопливо начала говорить, точно боясь, что она меня перебьет или остановит.

— Мама, до чего нам повезло! — говорила я. — Ты сама понимаешь, как это здорово!

И на этот раз она забыла спросить, откуда нам известно содержание письма. А я уже совсем потеряла голову.

— Как же, мама, поедем или нет? — с трепетом допытывалась я. — Папа…

Я осеклась на полуслове.

— На фронт я попала шестнадцатилетней девчонкой, — сказала мама тихо. — Пришлось говорить, что мне восемнадцать, иначе подруги бы поехали, а я осталась… А я никак не могла оставаться дома, когда все стремились на фронт. Стыдно было дома отлеживаться.

Мы с Мусой переглянулись. Никогда до сих пор она не рассказывала нам о своей фронтовой жизни, даже не заикалась об этом. Что с ней? Что побудило ее теперь заговорить о фронте?

— Там я попала в двести тридцать первый пехотный полк радисткой. Старый командир полка — это я до сих пор отлично помню — в первый же день назвал мою маленькую радиостанцию «соловьем». За два года много раз меняли мои позывные, но никто уже меня не называл соловьем, потому что старый командир полка погиб под Ржевом…

Я сделала попытку обнять маму, мне хотелось крепко-крепко прижаться к ней, к той, кто на фронте была «соловьем», но Муса удержал меня. Ему, наверное, хотелось дослушать.

— В одном бою мы понесли огромный урон, так частенько случается на войне, — продолжала она, — погибли командир и комиссар полка и все люди, которые их заменили во время боя. Так тоже случается, но не очень часто. Один батальон был разгромлен в лесу, один — втоптан в землю фашистскими танками.

Закрыв глаза, я пыталась поставить себя на место мамы: что бы со мной случилось, если бы я оказалась на фронте и увидала столько смертей? Ведь ей всего на четыре года было больше, чем мне сейчас.