Что помню я? Помню дом со стенами из глины и соломенной крышей; помню своего отца, высокого и крепкого крестьянина; помню мать, окруженную оравой кричащих ребятишек. Я не уверен, что это были мой отец и моя мать — мне всегда доставалось больше тумаков, чем старшим или младшим братьям. Правда, сейчас, на склоне лет, я думаю, что каждый из моих братьев мог считать пинки и затрещины, падающие на его долю, гораздо более ощутимыми, чем те, что приходились остальным.

Моя самостоятельная жизнь началась, по приблизительным подсчетам, в 1250 году. Мне было шесть или семь лет, когда мы, возвращаясь с ярмарки, были застигнуты конным отрядом какого-то кастеляна. При первом же шуме я спрыгнул с телеги и спрятался в кустах. Со стороны дороги доносились какие-то крики, ржание коней. Гремя колесами, промчались по дороге повозки, и все стихло. А я все сидел в кустарнике, боясь шелохнуться.

На рассвете я осторожно выбрался на дорогу. Лицом вниз лежал мой отец. Он был холоден, как утренняя земля, на которой он лежал. Я прижался к нему, тряс его за плечи, но напрасно. Со стороны болот медленно наступал густой туман. Солнце поднималось все выше и выше, а туман становился гуще, воздух все более холодным. Я не плакал. Слишком грубым было мое «воспитание», да и жили мы тогда в очень жестокий век. Это замечание может вызвать удивление, так как только недавно мы все были свидетелями величайшей битвы, в которой ткачи и валяльщики, шерстобиты и кузнецы разбили высокомерное и жестокое французское рыцарство короля-фальшивомонетчика Филиппа IV

Наша вынужденная жестокость была вызвана бессердечием рыцарей Роберта Артуа, нашедшего свою смерть от копья чесальщика шерсти из Варегема. Надо полагать, что в случае победы французских рыцарей на городской площади была бы сложена куча не из шпор, а из голов наших смелых фландрцев.

Однако мне, пережившему столько бед, ясно видно, что жестокости приходит конец и что недалек тот день, когда над землями дорогой нам всем Фландрии воцарится божий мир.