— В пять? Плохо дело!.. Я немного попозже встал. Выглянул из окна, а на том углу, как раз напротив овощного магазина, вижу — фургон стоит синий, с собачьей будкой. Он, верно, вашего Сибиряка и увез. Номера-то на ошейнике не было?

— Не было… Жалко собаку!

— Да вы идите, идите, может быть, он еще жив. Рублей десять собачнику за труды заплатите — отпустит. Ему что, раз хозяин отыскался — отдаст.

Я смутно припомнил, где находится это самое страшное для собак место, и только уже за городом выбрался на верный путь.

Пожилая женщина, которая старательно мыла порог крайнего в городе домика — за ним начинались железнодорожные пути, — сказала:

— Собаки где ловленые? Вон за полем домик виднеется. Там их для института содержат, а каких и убивают.

Последние метры были очень неприятны. Я считал шаги… Вот низенькая хатка. Навстречу мне вышел собачник, насмешливо посмотрел на меня. Понял, зачем я, понял, почему мне не по себе… А вокруг, скажу прямо, было весьма неприятно. Я, признаться, удивился, как город может такое терпеть у себя под боком: дышать было просто нечем…

— Собачку вам, значит? Так-так… Не уберегли? Ну что же, чья пропажа — того и грех.

— Верните мне ее, пожалуйста!

— Вернуть недолго. В другой раз регистрировать будете, номерок вешать, согласно постановлению. Мы тоже полезное дело делаем.

Он провел меня во двор, в котором стояла распряженная лошадь, уткнувшая морду в охапку сена. Штук двадцать собак выло и прыгало в нескольких ящиках-клетках.

— Я теперь больше для науки работаю, — говорил собачник. — Вот уж с неделю из института не приезжали, а пора бы, собак много собралось… Цыц, вы! — прикрикнул он на своих пленников. — Так, говорите, маленькая, серенькая? Была такая, а как же. Да, вон… Не она?

— Нет, моя поменьше.

— Тогда смотрите, в глубине еще одна.