Тогда ведь мущщины сильные к нам чувства испытывали, не то что сейчас. Да… И врос по самые плечи в сыру мать-землю от горя. Так дальше и жил, не живя. Это еще до Ляксандра Сергеича. Тогда ведь мущщины огромные были, до звезд. А после Ляксандра Сергеича, дав ему себя описать, говорят, опять выбрался на твердую сушу. Где-то, наверное, с тех пор и бродит, не показываясь. Стыдно, должно быть, за то. А можь, и сама я в чем виновна пред ним?.. (Помолчав.) А ты говоришь водоплавающий! Хотя теперь он, может, уже и того… (Бросает быстрый взгляд на горизонт.) Но я его все равно, конечно, дождусь!

Аглая. А я своего диктора. Эх! (Снимает с плеч рюкзачок.) Видать, он у меня обстоятельный: вперед, как водится, стрелу пустил, а после и сам за ней следом!..

Ждут.

Наконец Петровна окончательно просыпается и открывает глаза. Поскольку рассветает больше, то становятся видны детали. Петровна вглядывается в горизонт, как-то широко и нелепо водит по воздуху руками, будто убирает с лица огромную паутину, и неожиданно… снимает с горизонта алый парус надежды вместе с веревкой, к которой, оказывается, тот был привязан. Парус на поверку оказывается пионерским галстуком.

Петровна. Фу ты!.. Никак Лизка повесила?! (Разглядывает галстук.)

Аглая. Дай сюда! Проклятье!!! (С силой мнет галстук.) Да что ж это такое? (Молчит, все больше и больше волнуясь.) Слушай!..

Петровна. Ну?

Аглая. Слушай, слушай, Петровна! А этот… ну… Лизкин восьминос, который… Он что за животное, а? Совершенно ведь не известно! И что он по ночам делает не известно тоже! Вдруг вылезает из воды и до утра по лагерю ползает? Представляешь, просыпаешься утром, а он перед тобой восьминос этот! А считая с твоим рубильником, так и весь девяти! (Отчего-то волнуясь все больше.) Я вчера тебе забыла сказать: я, когда была в лесу, ну, по цветы, видела сшибленный мухомор. И вроде нашу малину кто-то ел!..