Наташка покосилась в окошко, на заколоченную избу в соседнем порядке. А ведь и там могли совсем недавно, в том же марте-позимнике, крестины праздновать, младенцу желать счастья... Да ведь кому счастье мать, кому мачеха, кому -- бешеный волк!

Ненила, приподнявшись, тоже старалась поглядеть в оконце. Зевнула сладко. Недолго ей нежиться: завтра же привычные хлопоты начнутся. Она бы и нынче уже колготилась, когда б не велся на белом свете обычай: класть на зубок новорожденному непременно под материну подушку. Вылеживайся, бабонь-ка, покуда нужда не согнала!

-- Ох, сиротинушка наша, Степушка...-- проронила Наталья.

-- А не входи во грех! -- сурово свела брови молодая мать.-- С иным и в сыру землю провалишься!

-- Жалко, Ненилушка, подружки! Разве ее вина, что полунощник напущен? Вольно Никифору в отхожий промысел подаваться было, да столь надолго? Сказывала Степушка, ныло ретивое об нем. На печи широкой одной тесно, мечусь, сказывала, как на горячих угольях...

-- Бона! Дометалась! -- прыснула Ненила.-- Вспомни, Наташка, о прошлый год, на Купалу, видение небесное было. Думали-гадали, куда это дым-огонь посередь Семижоновки поде-вался, неужто в сырую землю вошел? Ан нет, вон куда -- к Степаниде. И не простой огонь то был -- Змей Огненный! У него голова шаром, спина корытом, хвост предлинный, саженей в пять. Кого приласкала-то Степка?! -- Ненила перекрестилась.-- Тьфу!

Наталья отошла от окна, села на лавку.

-- А коли явился -- разве от него, лиходея, убережешься? -- робко спросила она.

-- Стало быть, поважала она его. А поваженный что наряженный: отбою не бывает. Хотела -- убереглась бы. Насыпать на загнетку собранного крещенским вечером снегу -- и не сунется нечисть.

-- Какой же снег на Купалу? -- вскинула круглые брови Наташка.

-- Припрет -- так сыщешь и летом крещенского снегу. Бабы-лечейки в округе есть, у них поди сберегается в глубоких кувшинах, в стылых погребах. А коль снегу нету, помогают и кресты, на дверях-окнах назнаменованные -наставляла Ненила.