Табита не ответила. Пошли они ко всем чертям. Если разобраться, так все они одинаковы. Полицейские и перки, эладельди и проклятые капеллийцы там, на Хароне, насколько она их знала. Жизнь и без того была достаточно тяжелой. Правила, уложения и протокол. Трайбалистская чушь. В наше время и без всего этого было довольно трудно сводить концы с концами.

Противодействие ничего не давало.

Тем не менее, казалось, Табиту это не останавливало — она все время пыталась восстать.

Табита положила обе руки на конторку, наблюдая за сержантом с саркастическим восхищением.

— Держу пари, вам нравится ваша работа, — сказала она.

Сержант устремила на нее мягкий взгляд.

— Вы думали подать заявление? — спросила она. — Мне бы хотелось, чтобы вы это сделали. Все вы. Мне бы хотелось это увидеть. Это принесет вам огромную пользу.

В ее голосе звучало отвращение — отвращение, сдерживавшееся ленью и скукой. Табита была всего лишь очередной забиякой на карнавале. Они знали, что она пила по пути сюда. Им достаточно было только взглянуть на пол ее кабины, чтобы доказать это.

— Я лучше буду дерьмо разгребать, — заявила Табита.

Сержант кивнула:

— Мы вам это устроим.

— Держу пари, вся богатая картина разумной жизни раскрывается перед вами через содержимое чужих сумок, — заметила Табита.

Сержант подняла экземпляр сомнительного журнала с загнутыми уголками страниц. Она подняла бровь.

Табита не обращала на нее внимания:

— Я только позвоню по телефону, хорошо?

— Нет, не позвоните.

— Мне просто надо ПОЗВОНИТЬ.

— Нет, не надо.

— Послушайте, — сказала Табита, — вы ведь собираетесь взять с меня штраф? А у меня нет денег, так? Вы же прочли мои данные.

— Вам еще ничего не предписано, — сообщила женщина. У нее была огромная квадратная челюсть и непоколебимо самодовольный вид, сохранявший при этом скуку и отвращение, распространявшееся на возможно большее число других людей.