Боль слов Петра Николаевича нас всех придавила, говорить после них было трудно, нехорошо, но я все же превозмог себя.
- Простите мой скепсис, Петр Николаевич, заставили вы меня поверить... Только в одном вы не правы, совершенно не правы. Зря вы Томмота Ивановича вините. Не в скромности дело, работе он повредить боялся.
- Чем же это? Построил я дом - я его сдать должен! Сделал человек открытие, не скромничай - предъяви, оповести мир. Дело всюду дело, никакой разницы.
- Что вы! Сами же упомянули, что за излеченными надо проследить...
- Не вижу разницы. Дом тоже нельзя оставлять беспризорным, и с ним может случиться всякое. Это обязательств "сдать-принять" не отменяет, то уже вторая фаза, а тут и первой не было. Не было!
- Но дом же по проекту строится! А открытие - всегда новинка, часто оно что-то и опровергает...
- Ага! Вот и я о том же, о предубеждении. Будто лучший с ним способ бороться - это молчать. Пускай из скромности.
- Да не мог же Томмот Иванович раньше времени говорить, не мог! И это лучше всех ваших клятв убеждает, что он был истинным ученым! Тут ведь что? Огромное он тогда вызвал бы недоверие, метод-то уж больно... нестандартный. Могли бы сгоряча операции и прикрыть, вот что он наделал бы преждевременным своим сообщением. А людей спасать надо... Чтобы говорить, Томмоту Ивановичу нужна была большая статистика. И не просто успешных операций, а прослеженных во времени результатов. Тогда и против метода было бы трудно возразить. Да, жалко... Уцелели ли хоть записи Томмота Ивановича?
- Увы, понятия не имею, вскоре перебросили меня на далекую стройку. А что... Вы кого-нибудь знаете, кто может, кто поверит?..
- Не знаю... Но если попытаться, если дать записи моему ленинградскому учителю, профессору Керженцеву, то, может быть...
- Только не ленинградскому, не московскому или там харьковскому! вдруг подал голос четвертый, дотоле молчавший попутчик, которого за постоянный самоуглубленный вид мы прозвали между собой "философом". Будет чудом, если ученый из горожан поверит в метод Томмота Ивановича, потому что вы, боюсь, упустили из виду одно немаловажное обстоятельство.