в Европе нехитрое дело.Не все ли равно, сарацину ль, французуТы ткнешь от безделья копьем своим в пузо.И это неважно – земляк благородныйПрервет твои годы, иль турок безродный.И даже не надо за море тащиться,Чтоб славно сразиться, забыться, напиться…А лучше не мучаться вовсе надеждойИ в сене душистом без всякой одеждыВсе время делить меж вином и лежанкойС услужливой, ласковой сладкой служанкой.Но жизнь дворянина – большое уродство;Всяк должен быть рыцарь, являть благородство.Мечом – иногда – и всегда словесами,Быть в битве, любви и вообще образцами,Хранить свою честь, чтоб не звали растяпойПред орденом, кланом, страной, Римским Папой…И значит в дорогу собраться придется.Мы снова уходим, Что нам остается?

– Дети мои, заклинаю именем Святой Троицы и преподобного Бенедикта, уймитесь! Вы на земле, принадлежащей Матери нашей Святой Церкви!

– Сейчас я его убью и сразу уймусь! Отвали!

Первый возглас принадлежал отцу Теобальду, аббату монастыря, носившего имя только что помянутой Святой Троицы. Ответил же стоявшему на пороге странноприимного дома сухопарому пожилому священнику некий встрепанный молодой человек со светлыми волосами до плеч, серо-голубыми глазами и раскрасневшейся физиономией.

– Брат Корнелий! – тоскливо воззвал аббат мелко крестясь. Немедля из темного дверного проема выскочил здоровенный рыжий монах и, быстро поклонившись, изобразил на своем лице почтение и внимание. Получилось, к слову, не слишком удачно. На небритой роже брата Корнелия отпечатались следы такого множества смертных грехов, что даже для самой захудалой добродетели места не оставалось. Любой добрый католик, узрев этакого разбойника, поспешил бы обратиться в бегство. Черная бенедиктинская ряса и старательно выстриженная тонзура благочестия Корнелию вовсе не добавляли.

– Разними их! – со слезами на глазах приказал аббат, указывая дрожащей рукой на двор. – Корнелий, ты ведь раньше воевал в Святой земле! И знаешь, как…



2 из 478