Изо всех действий, постоянно повторявшихся на плоту, не приедалось лишь одно -- послеобеденный ритуал кормления акул. Поев, мореплаватели отправились на корму, присели на корточки и стали колотить мисками по бревнам. Немедленно из мутно-зеленой глубины поднялась, трепеща множеством плавников, сигара в добрых два человеческих роста... Лопнула продольно с тупого переднего конца; выгнутая подковою пила почти касалась пуговично-бесстрастных глаз. Собственно, акулы никогда и не отставали от плота, шли за ним сотни и тысячи километров. Они были идеальными мусорщиками, подбиравшими все, что падало за борт,-- но стук мисок вызывал особую жадность. И свежая, и жареная рыба портились через несколько часов; поэтому, съев лучшие части тупца или макрели, ребята бросали остальное своим молчаливым, как смерть, спутникам.
Вопреки тому, что читал или слышал Петр об акулах, человека они не трогали. Вот и сейчас: вывалив объедки и прополоскав посуду, так что дымка разошлась в воде, Бригита шаловливо опускает за бот ступню. Хищница, всплывшая первой, даже не делает попыток приблизиться, висит на месте, мощно работая плавниками. Был случай, когда Нгале тянул левый брас[4]; внезапный натиск ветра повернул рею, и "помощник капитана" оказался среди волн. Снасть, правда, не отпустил -- но минут десять ушло на то, чтобы вытащить Нгале, и все это время вокруг него вертелись два высоких спинных плавника... Какое-то диковинное уважение сдерживает кошмарных тварей, с их глазами чучел и ртом "человека, который смеется". Но кто и когда внушил его акульему роду?..
К четырем часам пополудни ветер сменил направление и усилился. Начали оправдываться темные предчувствия Петра. Вместе с Нгале он зарифил[5] грот,-- при такой погоде было достаточно кливера[6] и бизани[7]. Штурвал освободили, "капитан" самолично встал за него, поскольку сейчас могли понадобиться и мастерство, и мышечная сила. Тяжелый руль, сделанный из мангрового дерева, становился все более капризным, но до поры удавалось идти в бейдевинд. В ящике перед штурвалом дрожала стрелка большого компаса, чуя близкое бешенство стихий. Очевидно, некие душевные струны Петра были сродни земному магнетизму...