Все лишь суета, и тлен, и дым.

И с чего бы сердце омертвело?

Глаз отвел, чтобы не видеть слез,

Бед чужих, - мое ли это дело?

Мог помочь, но в драку не полез...

Мог бы пить, так ведь потом - похмелье.

Мог любить - достойной не сыскал.

И в итоге горе и веселье

Как-то незаметно миновал.

А вокруг братались и рубились,

Плыли вдаль чужие корабли...

Проклинали, ссорились, женились,

Спорили с судьбою, как могли...

И теперь уходят. В славе, в боли,

В гневном крике разорвавши рот...

Хладные ж живут в их сирой доле.

Лучше б было все наоборот.

Но закон судьбы неумолимый

Рвет на части страстные сердца,

И вершат их души путь незримый

В светлый дом Небесного Отца.

А иные долго долго тлеют,

Равнодушья источают чад,

О погибшей жизни сожалеют

Кто не прав и кто не виноват.

Глава первая. Черные джиллы

715-и год от основания Города Тысячи Храмов. 9-й год

правления императора Кешо

Отложив Тилорнову самописку, Эврих закусил губу и в сомнении покачал головой. Чем дольше он работал над новой своей рукописью, тем меньше она походила на "Описания стран и земель" достопочтенного Салегрина. Так оно, разумеется, и должно было случиться: дорожные заметки путешественника неизбежно будут отличаться от кропотливого труда землеописателя, безвылазно, если не считать посещений блистательного Силиона, просидевшего всю жизнь в Верхнем Аланиоле. Эврих, однако, так до сих пор и не сумел решить: радоваться ему следует или печалиться по поводу того необычного творения, которое выходит из-под его пера. Увы, в нем не было ничего от ученого трактата, и более всего, хотя и это сравнение являлось притянутым за уши, напоминало оно сказания о Богах и героях минувших времен. С той весьма существенной разницей, что писал он о своих современниках, живых и хорошо знакомых ему людях. И следовательно, рассказ о них надобно было вести как-то иначе, чем принято было у аррантов повествовать о похождениях Прекраснейшей, проделках Вестника Богов и деяниях Морского Хозяина, а у сегванов, например, о Храмне и Хегге.