Слава об этой ароматической поэме шла по всему институту. Мне покоя не давали парфюмеры из Москвы, Воронежа, Риги и даже Парижа, требуя формулу, рабочие записи, и приходили в ужас, узнав, что все это было брошено в корзину для мусора. Конечно, я помнил кое-что, но это кое-что принесло жалкие плоды. «Звездная пыль» была сложнейшим синтезом, где главный компонент составляло мое чувство к Биате.

Так Биата стала обладательницей уникального соединения ароматического ряда, названного ею «Звездной пылью».

До меня доносился нежно-грустный запах, в нем было что-то музыкальное. «Пусть, — думал я, — пусть он ей вечно напоминает обо мне, о нашей нелепой ссоре. Он неистребим, все ее вещи, она сама всегда будут излучать „Звездную пыль“.

Почему-то эта сентенция доставила мне горькое удовлетворение.

Биата что-то говорила Косте. Склонив голову, она пальцем трогала его рукав.

По временам доносился гул стартовых дюз, низкие гудки буксиров, отвозивших корабли от посадочных галерей к взлетным полосам, и шипение автокаров, везущих мимо нас более солидных путешественников. Я с деланным равнодушием повернулся спиной к Биате и Косте и тоскливо обводил глазами зал, напоминающий крытый стадион для зимних соревнований по легкой атлетике, только гораздо больше и красивей.

Я старался думать с критической горечью, что это здание, в которое вложили столько труда, лишено теплоты, что в нем почему-то чувствуешь себя одиноким, каким-то затерянным, словно вдруг очутился в редком уголке Сахары или Каракумов, где еще не побеждены пески. Единственное, что радовало взор, был золотистый паркет с просвечивающими пятнами и узором орнамента, созданным мастерами школы Васильева, художника-психоаналитика. Стоило вглядеться пристально в пол, как пятна и линии начинали формироваться в реальные картины.