Они были продавцами в молочном магазине на Михайловской, трое веселых, приветливых мужчин. Как-то само собой их стали называть "Три мушкетера". Когда это было? Неважно...

Красная сумка и белая, в шарики, торбочка, удаляются, покачиваясь, а я попадаю в объятия следующего персонажа из сказок моего детства. Он снимает шляпу и раскланивается:

- Нас огорчили этой постановкой "Набукко", - доверительно сообщает он. - Но я не отчаиваюсь. Все впереди - рывок, взлет, парение. После войны тоже казалось хуже, чем до; после революции... он не договаривает.

- А я в филармонии вчера получила море удовольствия.

- Рад, - улыбается он.

Когда-то давно они с бабушкой так же говорили о Симеонове, Рахлине, Шебалтиной. Похоже, ему больше ста лет. Но свою высохшую, как у кузнечика, голову он еще носит высоко. Выцветшие, слезящиеся глаза не кажутся старыми. А, может, это я себя обманываю.

Город меняется, обустраивается, хорошеет, дурнеет, как всякое живое существо, которое физически не в состоянии вынести застой. Любые перемены всегда необходимы. Рост - это тоже своего рода перемена. А вот люди верны себе и своим привычкам; и они поддерживают состояние вечности и незыблемости. Недавно выяснила, что у Даля в его словаре не упоминается "вечность". Интересно, бывал ли он в Киеве?

У "Русской драмы" стоят все те же заядлые театралы. По моим наблюдениям они выросли на тридцать лет, но ничуть не изменились, постарели, разве что. По Крещатику широко шагает все тот же художник со своим этюдником под мышкой. Я с закрытыми глазами скажу вам, куда он идет: в Мариинский парк, писать пейзажи. Маслом. Восхитительные.