Бородач переминался, взглядывая на густой поток мчащихся по улице машин как-то лихорадочно и суетливо, с нетерпеливой досадой ожидая появления в этом потоке просвета; было видно, что он куда-то опаздывает, а его ближайшая, сиюминутная, вожделенная цель — бочка с квасом.
«Наверно, жажда разбирает человека, — покачал головой Евтеев, вглядываясь. — Да… Но кто это, кто? Почему мне кажется, что я его знаю? Почему мне так хочется вспомнить, кто это?.. Отчего для меня это важно?..»
Но как он ни замедлял шаги, а все-таки проходил мимо и уже приходилось оглядываться: просто остановиться и подождать этого странно знакомого человека он почему-то не мог решиться — по не осознаваемой вполне, но — чувствовал — мелкой, пустяковой причине. Он уже потерял надежду вспомнить его, ускорил шаги, когда вдруг за спиной, на середине улицы, криком беды взвизгнули тормоза и — глядя в то место на асфальтовом полотне — вскрикнула шедшая ему навстречу женщина. Сразу похолодев, Евтеев резко обернулся…
«Но кто же, кто это был?.. — обхватив ладонями раскалывающуюся от боли голову, вяло распластанный на одеяле, старался догадаться он. — Почему меня преследует это воспоминание?.. Где я мог видеть этого человека?..»
И вдруг он вспомнил, тут же с облегчением вздохнув. Это было в редакции одного научно-популярного журнала. Фамилия этого человека была Сюняев. Евтеев вошел, когда заведующий отделом пытался закончить с Сюняевым разговор. Казалось, Таран, как никогда, обрадовался его приходу, поднявшись из-за стола, подчеркнуто любезно поздоровался, всем своим видом давая понять бывшему у него посетителю, что пришел, наконец, человек, которого он с нетерпением ждал, у этого человека очень мало времени, и поэтому он — Таран — теперь крайне занят; он очень просит Сюняева извинить, но — увы — зайдите как-нибудь на днях, если хотите продолжить беседу.