Я помог одному из «ирокезов» закрыть дверь, после чего, преодолевая перегрузку при взлете, пробрался к иллюминатору. Транспорт по спирали взмыл вверх, и я выкрутил шею, провожая взглядом собравшуюся перед терминалом толпу. Набрав метров сто, транспорт выровнялся в полете и чуть опустил нос. Упав в объятия кресла, автоматически принимающего форму того, кто в нем сидит, я поймал на себе пристальный взгляд Ортеги.

— Вижу, вас они очень заинтересовали, да? — спросила она.

— Я чувствую себя туристом. Можете ответить на один вопрос?

— Если смогу, обязательно отвечу.

— Так вот, если эти ребята не признают контроля за рождаемостью, их должна наплодиться целая туча, правда? А Землю никак нельзя сравнить с кипучим ульем… Почему они до сих пор не прибрали все к рукам?

Переглянувшись со своими людьми, Ортега неприятно ухмыльнулась.

— Хранение, — сказал «ирокез», сидящий слева от меня.

Я хлопнул себя по затылку и тотчас подумал, используется ли на Земле такой жест. Вообще-то это стандартное выражение недоумения, но на разных планетах его могут толковать по-разному.

— Хранение. Ну конечно. — Я вгляделся в лица полицейских. — И для них нет никаких исключений?

— Никаких.

Почему-то этот небольшой обмен фразами сделал нас приятелями. «Ирокезы» расслабились. Ответивший мне заговорил снова, объясняя:

— Для них что десять лет, что три месяца — все одно. Каждый раз это равносильно смертному приговору. Они не возвращаются со склада. Здорово, правда?

Я кивнул.

— Очень аккуратно. А что происходит с телами?

Полицейский, сидевший напротив меня, неопределенно махнул рукой.

— Выкупаются родственниками, расчленяются для трансплантаций. Все зависит от конкретной семьи.