Ему надо сосредоточиться, нацелиться на полёт, победить страх, наконец! Подготовка займёт не менее часа, а стирка кончается, как правило, в два часа ночи - значит, выспаться после полёта опять не удастся. И он слоняется по квартире, громко звеня ключами, открывает окно на кухне и, шумно вздохнув, закрывает окно, листает, не глядя в неё, какую-то толстую книгу и снова звенит ключами. Наконец Люся просит его развесить бельё на балконе (и на кухне, между прочим, тоже - опять будет капать и отвлекать!); наконец они садятся пить чай (в два часа ночи!); наконец он раздвигает диван, достаёт из ящика постель, истово взбивает подушки.

- Спокойной ночи, Люсенька, - наконец говорит он с натужной нежностью и целует её в висок. - Тебе не холодно?

- А ты не ляжешь?

- Попозже. Может, принести ещё одеяло?

- Нет, Лёньчик, я сейчас согреюсь... Камин у Лёньки включи, ладно?

- Уже включил.

- Не летал бы ты сегодня, а? Не выспишься.

- Надо. Ты сама знаешь, что надо. Ведь я один такой на весь город. И если даже я...

- Один, Лёньчик, один. Один-единственный. Дай я тебя поцелую... Возвращайся побыстрей, ладно?

- Постараюсь.

- И не высоко...

- Как получится. Спокойной ночи, Люсенька.

- Ключи на столе, не забудь.

- Ключи у меня в кармане. Спи.

- Не сердись на меня, ладно?

- Я не сержусь. Я никогда на тебя не сержусь. Спокойной ночи.

- И свет... А то я уже пригрелась...

- Обязательно.

Он выключает свет и мимо Лёнькиной комнаты с работающим камином (а потом удивляемся: почему ребёнок столь подвержен простуде!) направляется на кухню. Отведя в сторону мокрое бельё, плотно закрывает обитую войлоком дверь (днём она всегда раскрыта настежь, обивкой к стене, чтобы не удивлять знакомых; знакомые, впрочем, заглядывают всё реже, и удивляться некому), подтыкает старым одеялом щель под дверью, чтобы не дуло в квартиру.