– Привет, – с трудом прохрипел он. Ему больше не требовалось сосредоточиваться, чтобы разговаривать на родном языке, теперь этот язык стал основным, он мыслил на нем, а тот, в свою очередь, определял ход его мыслей. Он не забыл другие языки, но теперь ему приходилось делать усилие, чтобы говорить на них. – И давно ты тут сидишь?

– С самого начала, – ответила она как о чем-то само собой разумеющемся. – Ты был очень, очень болен. Как ты себя чувствуешь?

– Словно на мне плясало стадо бешеных бизонов, – честно признался он. – Я… – Козодой замялся. – Я связан. Неужели было так плохо?

Она кивнула:

– Ты уверен, что все позади?

– Безумие – да, если ты спрашиваешь об этом. Остальное пройдет в свое время. Но, уверяю тебя, ты можешь без опаски снять веревки.

Ей пришлось взять нож: узлы были затянуты слишком сильно, чтобы их можно было развязать.

Она помогла ему сесть; Козодой застонал от боли, голова кружилась, но он чувствовал, что должен прийти в себя как можно скорее. Раньше это не имело особого значения, но сейчас ему было унизительно зависеть от женщины хоть секундой дольше, чем необходимо.

– Я старею, – виновато сказал он. – С каждым разом болезнь длится все дольше, и мне все труднее ее переносить. Когда-нибудь я уже не смогу вернуться в Консилиум, потому что следующий раз убьет меня. Собственно, я и сейчас был недалек от этого.

– Так почему бы тебе просто не бросить пить свои снадобья? – спросила она с искренней любознательностью.

Он сухо усмехнулся:

– Увы, теперь уже слишком поздно. Некоторые вещи, если пользоваться ими достаточно долго, навсегда порабощают тело. Тебе может показаться, что это позорно, но это не так. Я был избран, а без снадобий я не смог бы осуществить свое призвание. Мне надо было многому научиться, а времени не хватало. Снадобья – всего лишь средства, орудия, такие же, как ткацкий станок, копье или лук – а разве люди племени не зависят от своих инструментов?