Басурманин не раздумывая, швырнул свой правый кулак в голову Зотова. Но - Бог нам щит! - тот, не меняя стойки, уже поднял левую руку вверх, и приготовил блок, расположив её спереди над головой. Когда волосатый кулак агрессора, на костяшках пальцев которого красовалось фиолетовое тату "МИТЯ", достиг угрожающей близости, он отбил его вниз...

Кстати, проделывал Зотов все эти мёбиусы, как сказал бы брат Пушкин, автоматически.

Тело-то его да, было здесь. Билось на смерть. Сошлось с врагом в рукопашной. А вот душа...

Душой стоял он на освещённой обнищавшим осенним солнцем эстраде городского парка отдыха от культуры. Зрителей на давно не крашенных скамейках было немного. Какие-то старички-шахматисты, влюблённая парочка, мамаша с коляской на выгуле, две старушки-подружки, пьяный дембель... Действительно, не так уж и много было слушателей. Но, впрочем, Зотову это было и не важно. Совсем не важно...

Он глядел, запрокинув голову, наверх, - на верхушки немолодых уже деревьев, которые, лопухнувшись, променяли в холодной темноте вчерашней ночи валюту на медь и в горе своём качают теперь головами. И раскачивая свой голос в такт движению их шершавых стволов, Зотов заунывно читал:

Приманю своё счастье.

Но поздно.

Но поздно.

Глаза не кричат. И губы глухи.

Это кино. Это прибытие

Поезда.

Поезда.

Всё уже было. Однажды.

И эти стихи.

Утро на озере. Лодка.

Весло.

И весло.

Берег событий. И берег безтемья.

Мне известны два гения.

Мне повезло.

Мне везло.

Доктор Чехов - один.

И другой доктор - Время.

Что есть гений? Смесь

Генов и спеси.

Не смейся.

Не смейся.

В чём приманка не знаю,

Но закон мне знаком:

Рвётся ниточка,