Там, в коридоре, разглядывая в иллюминатор уже пришедший в движение пейзаж страны бичей и офицерских жён, он отчего-то принялся рассуждать о превратном характере общественной морали.

Ну действительно, кому в голову придёт мысль: подселить женщину в гостиничный номер к мужчине? Идиоту. Но то же самое действо в поезде - совершеннейшая норма.

Девушка в трусиках на людном пляже - само естество. Та же девушка в тех же влажных трусиках в полупустом салоне трамвая - дичайший разврат.

Странно как-то.

Простому уму не дано понять давних истоков нынешних целомудренных запретов и не выступить с разоблачением пуританского фарисейства. Всё это - для наивного и не обременённого нравственными императивами ума - запредельно.

А для ума integer vitae scelerisque purus - погибельная западня.

В процессе возведения пустых сентенций раздражение почти рассосалось, а вместе с ним - и остатки ватной дорожной дремотности.

Продолжая всматриваться в толстое, заляпанное неспешными провинциальными дождями, техстекло, он долгим и удивлённым взглядом проводил портрет Иосифа В. Сталина, любовно выложенный белым слюдянистым камнем на высоком, ни в чём не виноватом, косогоре.

Под профилем дженералиссимуса и лучшего друга всех радянских физкультурников из таких же блескучих булыжников было - явно без всякого там второго смысла простодушно составлено:

СЧАСТЛИВОГО ПУТИ!

Ну что же, - большое вам спасибо.

Без всякой там иронии...

Но время вышло, и Зотов спартаковской морзянкой по пластику двери испросил высочайшего позволения на присутствие. Таможня дала добро. Зотов вернулся в логово, вознёсся и затих.

Каждый кубический миллиметр купе уже был пропитан тревожным и в тоже время призывным ароматом откутюрного - как показалось Зотову излишне жёлтого парфюма.

Всколыхнуло.

Будучи голимым натуралом и, к тому же, пребывая в том славном возрасте, когда ещё волнует живо волнообразность женских форм, за время восхождения на верхнюю полку он успел заценить все впадины, холмы, изгибы и излучины прилёгшей на своё ложе соседки.