И четвёртым.

Контрольным.

Но лишним.

Возвращение в свой вагон сопровождалось воздействиями по тангажу и рысканию, в результате которых Зотов выстроил дли-и-и-нную, как железнодорожный состав длинную, вот какую длинную, цепь ассоциаций.

В первом пункте этой вереницы он представлялся себе шейкером - серебристым сосудом для взбивания коктейлей - в руках гигантского метафизического бармена-проведения, а в последнем (через Гегеля с его "истинно лишь целое", в смысле неотделимости формы от содержания) обнаружил себя натуральным балбесом, который никак не мог вспомнить: кому - Заболоцкому или Багрицкому? - принадлежат строчки, содержащие вопрос о сущностной природе красоты. Тот самый: сосуд она, в котором пустота или, всё же, - огонь, мерцающий в сосуде?

Помнится, что в нежном возрасте он постоянно путал жирафа со страусом, а сейчас - вот дожился! - заплутал в хрестоматиях известных отечественных пиитов.

Если так всё пойдёт и дальше, то скоро сольются под коркой во что-то одно Гегель с Бебелем, пупковый пирсинг с вечерним фиксингом, фермуар с фероньеркой, уж не говоря о таких тонких - для различия на слух и вкус - вещах, как, к примеру, тыры и пыры, а тем более, - фигли и мигли.

Свой вагон он не нашёл - вагона не было!

Что за чёрт!? А?

Что, - уже началось?

Постоял, прокачал ситуацию. Прокачав, понял: шёл-то, оказывается, от вагона-ресторана не в ту сторону.

Вот что значит, Зотов, жить цивильной жизнью - без курвиметра-то и компаса! Как-то неопределённо стало всё кругом без топографической карты с грифом "совсекретно". Расплывчато стало. Зыбко...

Но - Р-р-равня-я-яйсь! Смирна! Кр-у-у-у-гом! - развернулся неуклюже, и упрямо двинул восвояси.

И - во как странно вселенная-то устроена! - пока прошёл эти двести метров назад, вперёд проехал пятнадцать километров. Экая закавыка!