– О, Старина Лайк! – обрадовался Малявка. – Слушай, ты ж у нас вроде как акулий родич?! Глянь-ка… сейчас, сейчас, подманю ее поближе…

Однако, как ни старался Малявка, пленная акула к пирсу подплывать отказывалась. И лишь когда Мбете Лакемба хлопнул ладонью по воде, акула, словно вышколенный пес, мгновенно возникла возле пирса и не спеша закружила рядом, время от времени предоставляя татуированное брюхо для всеобщего обозрения.

– Ну что, видел? – поинтересовался Ламберт, приписав акулье послушание своему обаянию. – Что это?

– Это Н’даку-ванга, – лицо фиджийца, как обычно, не выражало ничего, но голос на последнем слове дрогнул. – Курчавые охотники с юго-восточного архипелага еще называют его Камо-боа-лии, или Моса.

– А он… этот твой хренов Н’даку – он редко встречается?

– Н’даку-ванга один. – Лакемба повернулся и грузно побрел прочь.

– Ну, если ты не врешь, старина, – бросил ему в спину Малявка Лэмб, – то эта зараза должна стоить уйму денег! Коли дело выгорит – с меня выпивка!

Лакембакивнул. Зря, что ли, пароход со смешным названием «Paradise» вез жреца через соленые пространства? И уж тем более ни к чему было объяснять Ламберту Мак-Эвансу, что Н’даку-ванга еще называют Н’даку-зина, то есть «Светоносный».

На падре Лапланте это имя в свое время произвело немалое впечатление.

– …ну а потом к нам заявился этот придурок Пол!

Ламберт заворочался, нашарил на стойке свой бокал с остатками джина и опрокинул его содержимое в глотку. Не дожидаясь заказа, Кукер сразу же выставил рассказчику банку тоника, зная, что оба Мак-Эванса (и Лэмб, и покойный Хьюго) предпочитают употреблять джин с тоником по отдельности.

Впрочем, Хьюго – предпочитал.