– Нет, – ответил Всеволод и протянул ему небольшой цилиндр.

– Что это?

– Резец. Так принято, это должен ты. Напиши их имена.

– Имена?

Всеволод качнул головой в сторону Стены.

Только теперь Коль заметил, что часть ее покрыта написанными словно бы от руки именами. Это походило на стены рейхстага после победы, он видел на фото и в хронике – разные почерки, иные имена написаны чуть наискось, вырезаны одно за другим, много… Под лабрадором блестело золото.

– Как? – зло спросил Коль. Он не мог простить им этой короткой вспышки, не оставившей следов. И он не мог простить себе…

– Пиши… просто пиши… – лоб маршала был покрыт искрящимся на солнце потом.

Коль взял резец, как карандаш, и размашисто написал в воздухе: «Первая Звездная…»

И сейчас же правее уже написанных имен ударил огонь – и по Стене, в увеличенном масштабе копируя руку Коля, полетел, шипя, сгусток пламени. Вверх рвались облачка испаренного камня, просверкивало желтое. Коль остановился. Слова сияли из лабрадоровой тьмы, будто с той стороны бил прожектор.

И Коль написал всех, что стартовали с ним, и размахнулся было: «Коль Кречмар, третий пилот» – но вовремя вспомнил, что жив. Тогда, не глядя, он сунул резец Всеволоду и пошел прочь, рассекая толпу, и там, где он шел, вытягивались по стойке «смирно» люди в новеньких мундирах.

Он стоял, бессмысленно глядя на Лену, и вспоминал, как выхаживал ее, когда она повредила ногу – а кабарга разрешала, но едва подвижность вернулась, ушла. Он вспоминал, как подкармливал ее в сорокаградусные морозы – все живое пряталось, если имело силы, волчье голосило чуть ли не у стен скита, а она снисходительно съедала, что он приносил, позволяла иногда – когда ей самой это было нужно – отыскать себя в бело-зеленых дебрях, но – только. К скиту не шла, не подходила к руке, насмешливо кося с пяти шагов большим, теплым и вроде бы добрым глазом. Однажды он приболел, не выходил дня четыре.