– Ну, пары десятков хватит на первое время, – пробормотал Коль.

– А штаны от истощения не свалятся?

– Дур-рак ты и хам, – ответил Коль, спрыгивая с колпака на крыльцо.

Вырезал. Подмел. Еще только к полудню шло.

Обед… Лень было возиться. Уселся за пустым, чисто прибранным столом, бестолково поводил по углам глазами.

– Не выспался я нынче…

– Поплачь по этому поводу.

Коль хотел заорать на него, но не было сил. Не было ярости, этой спасительницы униженных и оскорбленных – усталость, только усталость.

– Экий ты бездушный, – тихо сказал он.

– Ты что-то путаешь, я механический!

– Черта лысого механический… У нас вот на «Востоке» были механические… симпатичные такие, с лампочками, кнопочками, слова лишнего не скажут…

– Яко кабарги, только без лапок.

– Что же мне делать теперь? Я с тобой жить не смогу, прикончу, – вяло причитал Коль, а сам все чувствовал и чувствовал ласковую, округлую, почти преданную тяжесть у себя на коленях.

– Кишка тонка, – отозвался скорди из-за окошка.

– Интераптор опять выну…

– Ну и что? Постою-постою… ты помрешь, придут ко мне и вставят.

– Ты до той поры устареешь, тебя на слом сдадут, – сказал Коль злорадно, – на переплавку.

– Не-а, меня в музей поставят, – возразил скорди. – Это, мол, самолетающий механизм, который выволок из болота Коля Кречмара, пережитка тяжелого прошлого, когда тот, воспылавши низменною страстию к девице Серафиме – а будь на ее месте какая другая, воспылал бы ровно так же – аки сатир колченогий бросался на нее неоднократно, но, достойный отпор получивши, задумал утопиться, и болото предпочел и реке, и озеру, ибо вода в них зело чиста, не для Кречмара, коий трясине зловонной да смрадной сродни. Во.

– Трепло, – сказал Коль.

Мягко округленный прозрачный нос сунулся в открытое окошко – Коль погрозил ему кулаком.

– Подумаешь, цаца, – проворчал скорди обиженно. – Уж и пошутить нельзя.

– Можно. Шутить при желании надо всем можно.