– Зазяб я, – проговорил Коль.

– А? Да, конечно, прости. Пошли внутрь, хватит на первый раз. Да и обедать пора.

Он быстро сготовил еду. Сели обедать.

– Ты обо мне не думай, – говорил Коль, дожевывая. – Приехал по лесу бродить – броди. Лыжи есть, в сарае стоят. Рук на себя накладывать я не намерен – понимаю, как тебе было бы обидно: первый пациент взял да и зарезался. И я вокруг скита поброжу…

– Я с тобой?

– Не стоит, Мак. Вырежь мне только тросточку под руку – и порядок.

Макбет с готовностью встал из-за стола, на ходу вытаскивая из кармана нож. Трость была готова через десять минут – суковатая, пахнущая снегом и смолой – любому лесовику впору.

– Больше не нужен?

– Да нет пока. Спасибочки…

– Я тогда пойду к речушке пробегусь. Найду ли через полгода, интересно.

– Лети, милок, только не заблудись.

Интересно, как он воспринимает такое вот предостережение, ведь в душе я совершенно не беспокоюсь, что он заблудится. Автоматически вылетающая фраза заботы без эмоционального наполнения. Чувствует боль?

Ладно. Кто-то должен был умереть – я или мой стыд.

Слышно было, как, надевая широкие снегоступы, Макбет что-то поет себе под нос. Потом голос его стал удаляться. Пропал.

Коль открыл шкаф. Достал мундир. Встряхнул – звякнула звезда. Кажется, не заплесневел.

Переоделся. Руки едва слушались, но слушались все же. И на том спасибо. Сверху натянул доху. Вышел на крыльцо. С силой припадая на трость, увязая в снегу, подошел к своему скорди. Натужно сдвинул горб снега с колпака. Чуть задыхаясь, проговорил:

– Здорово, служивый.

– Так что, ваше высокоблагородие, – ответствовал скорди, – здравия желаем на многие лета.

Коль качнул головой.

– Не помер я, вишь.

– Моими молитвами едино.

– Это они тебя приставили хамить и черт-те каким языком изъясняться?

Скорди помедлил.

– Они.