— Браун. Оскар Браун. Проходите.

Через несколько минут мы уже сидели у камина в одной из комнат замка.

— Давно вы здесь? — спросил я.

— А какой сейчас год?

— Если течение времени здесь то же, что и там, то 1998.

— Я здесь с пятьдесят шестого. После войны я жил под чужим именем в США, но нашелся идиот, который все испортил. Знаете, из тех, что посвящают жизнь охоте за бывшими нацистами. Когда за мной явилась полиция, я подстрелил двоих из них, — сказал он с довольной улыбкой. — В конце концов они, конечно, меня прикончили.

— Меня тоже застрелила полиция, — ответил я. — Но я сплоховал, не успел ничего им сделать. Я был слишком занят. Впрочем… стоит ли об этом жалеть? Все равно все дороги ведут сюда.

— Об этом я и хочу с вами поговорить. Видите ли, все эти бредни Гитлера никогда меня не интересовали. Я ученый. Меня с юности интересовала одна из величайших загадок мироздания — что такое смерть. Я всегда был убежден, что никакие религиозные откровения тут не нужны — кропотливые научные исследования дадут ответ на этот вопрос. Нацисткий режим всего лишь предоставил мне условия для работы — лабораторию и неограниченное количество материала для опытов.

— Вы имеете в виду евреев?

— Вообще заключенных концлагерей. Мне, кстати, было важно, чтобы среди них были приверженцы разных религий. Чтобы получить доказательства, что происходящие процессы объективны и не зависят от вероисповедания.

— И что?

— Кое-что мне удалось выяснить. Я бы выяснил и больше, не помешай этому танки союзников. Но, разумеется, когда я сам попал сюда, мои исследования получили новый импульс. Не могу сказать, что сейчас я понимаю все, но…

— Мы действительно в аду?

— Ад и рай — это поповские глупости, — усмехнулся он. — Подобная дихотомия — совершенный асбурд, ибо всегда встает вопрос о границе получается, что один мелкий грешок или столь же мелкая добродетель, перевешивая чашу весов, определяет человека на вечное блаженство и вечные страдания.