— Да, не нужен, — сказала просто Елена Владимировна.

— То есть как — не нужен? — угрожающе спросил Москвичев, отодвигая тарелку. — Нас там двадцать тысяч человек, мы даем Земле семнадцать процентов энергии, восемьдесят пять процентов редких металлов, а жить нам трудно. В оранжерею полежать на травке ходим по очереди. Голубого неба месяцами не видим.

— Так какого беса вы там торчите? — раздраженно сказал, обернувшись, широкоплечий человек, сидевший за соседним столиком. — Обошлись бы как-нибудь без ваших процентов…

— У тебя не спросили, — ответствовал Москвичев, не поворачивая головы.

Широкоплечий немедленно схватил свой стул и втиснулся между Кондратьевым и Еленой Владимировной.

— Не спросили? — сказал он. — А зря, Ваня, не спросили. — Он повернулся к Кондратьеву: — Я Зегерс, шахтер. Посудите сами, Сергей Иванович. Мы десять лет роем шахту к центру Земли. Нас тоже десять тысяч. Теперь все бросают на Венеру. У нас отбирают производственные мощности и просят помочь. Где же справедливость?

— А вы бы отказались, — с сочувствием сказал штурман.

На лицах праправнуков изобразилось замешательство, и Кондратьев понял, что наконец что-то ляпнул. На него смотрели так, словно он посоветовал шахтеру обокрасть детский сад.

— То есть как это… отказаться? — сказал шахтер натянутым голосом.

— Простите, — пробормотал Кондратьев. — Я, кажется… В общем, не обращайте на меня внимания.

Все заулыбались. Шахтер, сообразив, видимо, что от экс-штурмана толку мало, апеллировал к Елене Владимировне.

— Ведь верно, Елена Владимировна? — сказал он.

— Вашу шахту я предлагала закрыть пять лет назад, — ледяным голосом сказала Елена Владимировна.

Москвичев злорадно захохотал.

— О врачи, врачи! — воскликнул он. — Понавыбирали мы вас в Совет на свою голову!

— Мы хотим работы! — сказала девушка. — Поймите!