Толстые брови евнуха сдвинулись над его злыми глазами.

- Старик, - проговорил он угрожающе, - на свете нет той тайны, касающейся императрицы, которую нельзя было бы сказать вначале мне. И если ты отказываешься говорить, то, конечно, никогда не увидишь ее. Почему я должен допустить тебя к ней, если не знаю, что у тебя за дело?

Настоятель решился.

- Если я совершаю ошибку, то падет грех на вашу голову, - сказал он. Так вот знайте, вот это дитя - сын Феодоры-императрицы, оставившей его в нашем монастыре еще грудным десять лет назад. Вот свиток папируса, смотрите: он докажет вам, что сказанное мной бесспорно и не вызывает сомнений.

Евнух Базилий развернул свиток, в то время как глаза его устремились на мальчика. На лице царедворца отражалась смесь удивления услышанной новостью и коварства: как ее использовать с пользой для себя.

- Да, он действительно вылитый портрет императрицы, - проговорил он, а затем бросил с внезапно вспыхнувшим подозрением: - Уж не это ли сходство зародило в твоей голове такой план, старик?

- Есть только один способ ответить на ваш вопрос, - ответил твердо настоятель. - Спросить саму императрицу, правда или нет то, что я сказал, и сообщить ей радостную весть, что ее сын жив и здоров.

Искренность, с какой были произнесены эти слова, свидетельство папируса и красивые, как у императрицы, черты лица мальчика уничтожили последние сомнения в голове евнуха. Факт был непреложный, но какую выгоду он может извлечь из него, вот вопрос. Он стоял, зажав рукой свой жирный подбородок, на котором не росло им единого волоска, и обдумывал сообщение так и эдак в своей коварной голове.

- Старик, - проговорил он наконец, - сколько еще человек знают об этом?

- Никто на всем белом свете, - был ответ. - Только дьякон Бэрдас в монастыре да я. И больше никого.