- Ну кому ты там такой нужен?

- На Родине человек всегда нужен,- сказал Григорий Иоганнович.- Любой.

- Не много у тебя найдется в здешней Латвии единочаятелей.

- А я верю...

- Верю! Снова квазирелигия! Значит, вопрос "зачем?" - это вопрос не цели, а веры, так получается, Григорий Иоганнович?

Тот молчал. Откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза совсем. И лишь тогда сказал, опять словно стесняясь своих слов:

- Ты же вот... сам... проговорился сейчас... связываешь человечный вариант именно с твоей страной.

- Нашей,- непроизвольно поправил Быков.

- Твоей. И не спрашиваешь, религия это, или знание, или просто очень хочется так...

Быков невесело усмехнулся.

- Кому ж еще строить светлое будущее. Все кругом уже построили либо сытое настоящее, либо шариатский или еще какой-нибудь достойный орднунг... Места расхватаны согласно купленным билетам.. Кроме как нам - некому.

Усмешка тяжело сползла с его лица.

- Я бы и рад с тобой вместе, да ты же вот сам уходить собрался...

Григорий Иоганнович не ответил. Сидел, откинувшись в кресле и закрыв глаза,- и было понятно, что решил он намертво.

Тогда Быков вновь поднялся.

- Я пойду,- сказал он убеждающе,- а ты меня дождись. Успокоимся оба... и обсудим еще разок. Ты меня... обескуражил. Даже не знаю, как я теперь... у него... ладно. Как-нибудь. Только ты меня дождись. Я очень обижусь, Гриша, если приду, а тебя - нет.

Григорий Иоганнович не ответил. Быков потоптался грузно и неловко, а потом повернулся и, с шуршанием задевая рукавами за спинки кресел, косолапя, пошел к выходу. Уныло и нескончаемо урчал на крыше мелкий, серый дождь. Дождь, которого было очень много и который явно никуда не торопился.

Под козырьком у парадной подпирали стену, не решаясь ни выйти мокнуть, ни вернуться домой под взрослый надзор, два малька лет семи; один прикинут был пофирменней, другой поплоше.