Тот сидел на круглом пористом камне, боком к Гайке. Рядом валялся ранец, а на нем – какая-то желто-черная тряпица. Гулькин сильно согнулся и шевелил пальцами на ногах. К ногам упала Гайкина тень. Гулькин повернулся – неторопливо и без удивления. Глянул Гайке в лицо (и вроде бы чуточку в сторону). Спросил, словно у старой знакомой:

– Ты не знаешь, как он называется? – И зажатой в руке травинкой показал на один из пальцев левой ноги.

– Знаю… Палец, – отозвалась Гайка слегка озадаченно.

Гулькин терпеливо объяснил:

– Естественно, что палец. Но как именно?.. Вот – мизинец, вот, кажется, безымянный (как на руке), вот средний. Этот – большой. А этот? – И он коснутся того пальца, что был между большим и средним. – Если на руке, то указательный. А здесь? Он же тут никуда не указывает… Ну, как?

Гайка помигала:

– Н-не знаю… – Она искренне огорчилась, что не знает.

Но Гулькин не огорчился. Сказал с удовольствием:

– И я не знаю. И все, кого спрашивал, тоже не знают. Это хорошо. На нем и завяжем. – Он дотянулся до желто-черной тряпицы, выдернул из нее мохнатую нитку. Трижды обмотал ее вокруг пальца и завязал каким-то хитрым узелком.

Гайка была рада, что завязался разговор. Теперь у нее было полное право спросить:

– А зачем тебе это?

Гулькин вопросу не удивился и не сказал «какое тебе дело». Без особой охоты, но и без недовольства объяснил:

– От злого колдовства. Такая примета есть…

Гайка помолчала и сказала осторожно:

– А ты правда веришь в это?

Гулькин посмотрел на нее из-за острого шоколадного плеча: