Я удобно устроился у раскладного походного стола и, поскольку уже записал все, что помню о беседах с лекарем, опишу теперь то, что меня окружает, чтобы при случае можно было вспомнить, где я находился.

Небо надо мной широкое, синее, но солнце еще не поднялось над палатками. Палаток огромное множество. Одни - из шкур, другие - из ткани. По большей части самые простые, однако поодаль виднеется настоящий шатер, украшенный разноцветными кисточками из шерсти. Вскоре после ухода лекаря мимо меня на несгибающихся ногах лениво прошагали четыре верблюда, понукаемых крикливыми погонщиками, и вот только что верблюды проследовали обратно - с грузом и разукрашенные точно такими же красными и синими шерстяными кисточками, как на той богатой палатке. Верблюды подняли тучи пыли, потому что погонщики колотили их, заставляя перейти на бег.

Мимо меня торопливо проходят и пробегают воины; лица их всегда суровы. Чаще всего это коренастые чернобородые люди. Они одеты в штаны (*6) и вышитые бирюзовым и золотым рубахи, надетые поверх чешуйчатых лат. У одного в руках копье, украшенное золотым яблоком. Он - первый среди множества - взглянул на меня, и я решился остановить его и спросить, чья это армия. Он сказал: "Великого царя" (*7), и я поспешил записать его ответ.

Голова моя все еще побаливает. Пальцы сами так и тянутся к повязке - в том месте, которое лекарь мне трогать запретил. Когда я беру в руки стиль, то удержаться легче. Порой мне кажется, что все передо мной окутано таким густым туманом, что сквозь него не пробиться даже солнцу.

Ну вот, я снова пишу. До того я рассматривал меч и латы, лежащие подле моего ложа. В шлеме дыра - он так и не смог защитить мою бедную голову. А рядом моя Фальката [серповидная (лат.)] и кираса. Фалькату сам я совсем не помнил, зато ей моя рука была явно хорошо знакома. Когда я вынул меч из ножен, кое-кто из моих соседей, тоже раненных, явно испугался, так что я поспешил снова спрятать оружие. Соседи по палатке моей речи не понимают, как, впрочем, и я их.