Квадратное кирпичное здание слева от конторы — мастерская. Мой отец строил её сам, с большой любовью и очень тщательно. Это была единственная основательная вещь в его владениях.

— Мы с тобой оба инженеры, ты и я, — говаривал он мне, — мы зарабатываем на жизнь тем, что чиним моторы. В развалившейся мастерской мы не сможем выполнять нашу работу хорошо.

Мастерская была достаточно просторной, туда спокойно можно было загнать машину. И даже ещё оставалось место для работы. Мы обзавелись телефоном, чтобы клиентам удобнее было договариваться о ремонте.

Нашим домом был цыганский фургончик. Старый, разрисованный жёлтой, красной и синей краской. Отец говорил, что ему сто пятьдесят лет и что в его деревянных стенах родилось и выросло не одно поколение цыганских детишек. Должно быть, фургон этот исколесил вдоль и поперёк все дороги Англии. Но теперь он прописался навечно. Деревянные спицы начали гнить, и отец даже подставил камни под колёса.

Внутри фургон был не больше современной ванной комнаты. К задней стене были привинчены две койки, одна над другой. На верхней — спал отец, на нижней — я.

Электрический свет был только в мастерской. Электропроводку в фургоне сочли делом небезопасным. Поэтому тепло и свет мы получали совершенно так же, как это делали цыгане много лет назад. У нас была печка, которая топилась дровами и согревала нас зимой. С потолка свисала парафиновая лампа. На парафине работала и горелка, на которой мы кипятили чайник или разогревали еду. Когда приходило время мыться, отец кипятил чайник воды и выливал её в таз, затем раздевал меня и тёр изо всех сил, не разрешая садиться. Поэтому, думаю, я получался таким же чистым, как если бы мылся в ванне, а может, даже чище, потому что не сидел в собственной грязной воде.