Когда дылда выдернул меня из-под лестницы, я почувствовал какой он сильный и подумал, что добром это не кончится. Я вспомнил, что по роботу-телевизору никогда не показывали хохотников после удачной охоты, зато перед охотой – сколько угодно. Все хвастаются, как один – так почему же они не хвастаются после охоты? И куда же они деваются после охоты?

– Эй, дылда! – спросил я робота-мужчину, – что будет с нами после охоты?

– Не могу сказать точно, – ответил он, – я ведь умру.

– А если не точно?

– По-моему, вас должен съесть робот-кобольд. Но мне очень жаль, я не совсем уверен.

После этого разговора мне вообще перехотелось подниматься, но спуститься сам я бы не смог.

Где-то на половине подъема я заметил свою обезьянку. Она, глупая, лезла по наружной стене за нами и заглядывала в окна. Все-таки обезьяна, лазить умеет. А сейчас она примостилась за окном и стала стучать пальцем в стекло и корчить рожи. Хохотник пальнул в нее, но дылдинские заряды на нее не действовали.

– Что ей надо? – спросил я дылду.

– Боится подниматься дальше.

– Так пусть спускается.

– Не может. Она не расчитана на высоту более километра. Мы на тысяча двенадцати метрах. У нее начинается разлад цепей.

Дылда выбил стекло и втащил обезьянку внутрь. Она была вся мокрая и дрожала. За разбитым окном лежал голубой, под толщей робота-воздуха, робот-мегаполис и это выглядело так, будто пространство включило дополнительное измерение, и мне захотелось расправить крылья и полететь. Было очень хорошо видно, каждого человечка внизу. Они казались маленькими, как сахарные крошки.

А поверхность стены, выложенная зеркально-кремовой плиткой, была такой просторной, что казалась горизонтальной пустыней, просто глаз не мог поверить в такую громадную вертикаль. Было видно, как колышутся и трепещут потоки воздуха у границы света и тени – робот-солнце уже начинал опускаться.