На войну берут всех – даже новорожденных, они здорово воюют в качестве заложников. А дряхлые старцы идут как камикадзе – им все равно терять нечего.

Становилось темно, а я еще не подмел улицу. Придется работать часов до двух ночи. Ничего, завтра высплюсь. Я приказал роботам-пуговицам застегнуться, роботу-шнурку завязаться потуже и роботу-желудку приказал перестать чувствовать голод. Потом пошел к лифту. И тут я увидел отломленное запястье дылды. Я присел, чтобы поговорить с ним.

– Привет, – сказал я, – ты меня помнишь?

Ладонь перевернулась и устойчиво стала на пальцы.

– Ты долго можешь жить без хозяина?

От нее с хрустом отслаивались чешуйки, она явно разрушалась.

– Без хозяина? – переспросила рука, – о чем ты говоришь? Я один и у меня нет хозяев. Это вы люди, живете отдельно, а мы, роботы – мы есть одно, и нам имя робот-планета. Здесь все робот, от ближнего космоса до магматических течений, все, кроме вас – вы плесень на моей коже. Я уже свел плесень с полюсов и экваториальных зон, я уже почистил океаны и острова, я сделал ядовитыми берега рек и озер. Я убил тундру, тайгу, леса Амазонки и азиатские горы. Но здесь, в умеренном климате, вы пока живете. Когда вас, плесени, становится слишком много, моя кожа начинает чесаться и я включаю робот-войну или заставляю пальцы судьбы дрожать сильнее. Робот-война – мое лекарство от плесени.

Я пнул ее ногой и от нее отвалились два пальца. Я продолжал ее бить, пока не превратил черепки. Мне нравилось ее ломать. Я же человек и у меня есть инстинкты.

– Плесень, говоришь! Говоришь, плесень! – орал я, настроив робот-голос на громкий крик.

От нее осталась груда раскрошенного вещества, пахнущего куриным пометом. Я настроил голос на нормальный режим и спросил:

– Ну как тебе понравились мои инстинкты, падаль?

Я не ожидал, что оно ответит.

– А во мне тоже есть инстинкты, – сказало оно издевательским тоном, – и мне тоже нужно что-нибудь ломать. И я люблю отдохнуть, развлекаясь. Как ты думаешь, зачем я заманил вас сюда? А почему отказалась открыться дверь лифта?