– Ха-ха. А если честно?

– Я летал уже сто раз. Это все не так уж страшно, на самом деле. Из тысяч самолетов разбивается один. Почему это должен быть именно твой самолет?

– А нипочему, вот почему, – ответил толстяк и замолчал, глядя в окно.

Последние его слова были кодовой фразой, о чем сам толстяк, скорее всего, не догадывался. Как только он войдет в самолет, включится система, активирующая нервные окончания его мочевого пузыря, и толстяк отправится в уборную. Уборная считается личным пространством, и там отключены системы слежения. Рахман последует за ним.

Вагончик поднимался. Величественная панорама вокруг них могла бы вдохновить кого-нибудь из поэтов прошлых веков. Миллионы тонн мертвой материи, преобразованной настолько, что она уже перестала быть мертвой. Казалось, что пространство живет; оно дышит, перемещается, вздрагивает и растет. Несколько мощных машин, напряглись, расправили свои тела и заскользили к взлетным полосам, закрученных как спиральные ветви галактик. Еще несколько минут – и кольцевой генератор магнитного поля, расположенный под всей площадью аэропорта, выплюнет их в атмосферу с той же легкостью, с которой ребенок выплевывает вишневую косточку.

Вагончик приблизился к борту самолета с огромной, видимой издалека, надписью 4446И. Именно четыре тысячи четыреста сорок шестой Рахман собирался взорвать сегодня. Он был профессионалом в своем деле, что, собственно говоря, значило немного: никакой профессионал не справился бы с технологией защиты, если бы за ним не стояла не менее мощная технология нападения. От самого Рахмана мало что зависело. Даже если бы он в последний момент передумал выполнять задание, два миллиарда нанороботов в его теле сумели бы довести работу до конца.

Максим расположился в кресле у самого окна. Надя сидела рядом, стараясь смотреть в другую сторону.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложил он.

– О чем?

– О тебе. Обо мне. Как ты жила все это время? Почему ты обо мне вспомнила? Почему я, а не другой?