Об этом он никому не рассказывал. Впрочем, кому надо, те и так знали - все было зафиксировано в бортовом журнале.

Все знали...

Вот тогда-то он и получил эти часы. И благодарность от правительства. И неплохой пост в МСА. И пенсию. И еще черт те чего.

Потому что остальные корабли не вернулись.

Его отчет был единственным...

А он еще боялся военного трибунала, дурак... Когда он сидел в карантине, который считал заодно и следственным изолятором, и молоденький, с иголочки, лейтенант привел его перед ясные очи комиссии, он сгрыз ногти чуть не до локтей.

Теперь он здесь...

Потому что тогда он вернулся. И написал отчет. И еще потому, что на Земле уже более полувека не было крупных войн - только локальные конфликты в странах третьего мира, но это не в счет. И вся нерастраченная в больших и малых заварушках энергия человечества ушла на освоение дальних пространств.

Его корабль был третьим по счету, и еще два корабля ушли с орбиты уже после того, как "Энтер-прайз" покинул пределы Солнечной системы. И ни один не вернулся.

Кроме его корабля. Кроме "Энтерпрайза".

Когда вошел Рихман, Ковальчик снова взглянул на часы.

Демонстративно.

Рихман опоздал на семь минут, и даже не извинился.

И руки не подал - просто стоял и смотрел на Ковальчика. В его взгляде читалась брезгливость - Ковальчик к этому привык.

- Я вам не нравлюсь, Рихман, верно? - равнодушно спросил он. Рихман ему тоже не нравился. Плевать - лишь бы от этого был хоть какой-то толк. Тем более, говорили - он лучший.

Рихман, нужно отдать ему должное, не стал отпираться.

- Естественно, - сказал он. - Что тут может нравиться. Вы насели на директора, он насел на меня. По своей воле я бы сюда не пришел. Вы - маленький фюрер. Еще счастье, что у вас все-таки ограниченная власть.