«Жигуленок» я обычно на улице Воинова оставляю, у Дома писателя, чтобы сослуживцы не догадались, что я на тестевском подарке катаюсь. Ходьбы примерно минуты три - проветриваюсь заодно. Добрался я, в машину залез, мотор прогреваю, а глянул через переднее стекло - она стоит, гражданка Розенштейн. Подождала, значит, меня на Литейном и незаметно прокралась по пятам. Тут бы обогнуть ее и просвистеть мимо, но что-то профессиональное взыграло. Ведь вместо того, чтобы мне следить - следили за мной.

Я, приопустив боковое стекло, сказал ей:

– Вы, Розенштейн, как видно, о чем-то интересном спросите желаете. Это по вашему местоположению заметно. Маячить нам нечего. Так что садитесь в машину… несколько минут у вас имеется.

Она уселась без долгих разговоров.

– Несколько минут - это чтоб выкурить одну сигарету. Можно? - спросила она. Вот зараза, и голос в ее пользу говорит. Сочный такой, а не писк, как у моей женушки.

– Само собой. Не надо аск, гражданка.

Я достаю «Стюардессу», она - «Кэмел». Ни угощать, ни угощаться мне не резон. Так что каждый дымит своим. А радио шепелявит: «… высокие удои - это не только промышленная технология, но и бережное отношение животноводов к своим хвостатым подопечным…»

– Ну? - прекратил я паузу, которая, в общем-то была выгодна мне.

– Я не спросить, а попросить хотела. Мне суд грозит, а затем срок… или психушка. Вы не облегчили бы мою участь?

Примерно таким невзволнованным голосом спрашивают: «интересный мужчина, не угостите ли шампанским?» Но все равно бабское чутье у нее будь здоров. Там, в Большом Доме, дамочка старалась не глядеть на меня, я тоже на нее не пялился, однако она почуяла-таки любопытство с моей стороны. И сейчас в вечернем полумраке, луч уличного фонаря выхватывал ее ножку от сверхмодного короткого сапожка и далеко за коленку. Даже шубка распахнулась самым надлежащим образом.

Теперь надо отделаться парой фраз о квалифицированности товарища Коссовского, о гуманном советском суде, подождать пока догорит ее быстрая американская сигарета, и выпроводить вон. Но я некстати вспомнил Затуллина с его «образом врага» и, напротив, Сайко с его «бережным» отношением к филологам и даже спекулянтам-валютчикам, поэтому буркнул невпопад.