Я и в самом деле не ракетчик-ядерщик, а филолог. Таким стал на восточном факультете ЛГУ. Семитские языки - арабский, вроде бы никому не нужный иврит - пожалуйста, читаю, пишу, общаюсь. Священные писания - Коран и Тора в подлиннике - это мне доступно, как другим газета «Правда». Способен с криками «ах» восторгаться литературными жемчужинами «Аль-Муаллакат» и «Лейлой с Маджнуном». Конечно, до совершенства мне далеко, но для нынешней работенки вполне сойдет.

Когда поступал на факультет, конкурс был тридцать голов на место; девочки и природные семиты, естественно, отсеивались. Фима Гольденберг, который даже аккадскую клинопись разбирал и мог лопотать на трижды мертвом арамейской языке, не проскочил, в отличие от меня. А потом меня на соответствующую службу призвал Большой Дом. Сионисты, иудаисты, чересчур ретивые исламисты - вот каков профиль моей работы в Пятом Главном Управлении. По большому счету, тошнючие дела. Несерьезный, убогий противник.

Я, между прочим, еще в заочной аспирантуре околачиваюсь, где под руководством профессора Данишевского кропаю диссертацию о поэзии Ибн Зайдуна. Этот сочинитель был еще тот гусь в своем занюханном одиннадцатом веке, большой интриган и хитрюга, чем смахивал на людей из нашей «конторы». Зато, в отличие от наших товарищей Ибн Зайдун беспроблемно производил поэмы о своей любви к шикарной дамочке - дочери кордовского халифа аль-Валладе, тоже поэтессе. Особенно запоминается «Нуния», где всем стихам положен конец одной и той же замечательной буковкой «нун».

Давно бы завязал с аспирантурой, но «контора» хочет, чтобы я попас Данишевского. Вернее, остальных его аспирантов. Особенно тех, кто несмотря на заведомую неприязнь ВАКа, пристрастился к философской лирике бен-Гебироля или Ибн аль-Араби. Ведь такие клиенты явно залезли в болото мистики, которая чужда советскому виду разумности. А уж те, кто страдает интересом к Иегуде Галеви или, например, к Аггадам - тот уж точно сионист, если даже замаскировался под архирусской фамилией Кузькин. И дружки у него должны быть в ту же масть.