— Ты что, решил вернуться к ратному делу? — вполголоса спросил он у владельца таверны Моти.

— Жизнь заставит — вернусь. Одно плохо — позабыл я все то, чему меня учили.

— Ты запишись добровольцем к Хаджару. Он и из барана воина воспитает, — улыбнулся Конан.

— Что верно, то верно. Вон он тебя как гоняет.

— Он сказал мне однажды, что за это я буду благодарен ему по гроб жизни. Впрочем, может быть, это и так. — Конан подлил себе вина. Скажи-ка мне, хозяин, неужто в твоем доме плохо со снедью? Или повара твоего черти унесли? Лошадям и тем сена дают…

В то же мгновенье в зале появилась Пила и танцовщица, что несли в руках подносы, полные всевозможных яств. Они были одеты в широкие платья, доходившие им до пят. Женщины не сводили глаз с гостей. Моти проследил за тем, как будет накрыт стол, и облегченно вздохнул.

— Можешь в этом не сомневаться, — сказал он наконец. — Если за тебя взялся сам Хаджар, значит, боги благоволят к тебе. И щедроты их кажутся мне излишними, — ты же чужеземец, Конан, верно?

— Все правильно, Моти, я здесь такой же чужеземец, как и ты. Не зря ведь говорят, что родился ты в Вендии, а матерью твоей была танцовщица. Конан внезапно почувствовал, что в скором времени здесь может произойти что-то неладное. По спине его легким паучком пробежала дрожь.

— Моя мать была величайшей танцовщицей своего времени, — ответил Моти. — Хаджар же — величайший воин. — Он посмотрел на киммерийца. Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Ха. Ты одного возраста с сыном Хаджара; правда, дожил тот только до двадцати… — Может быть, Хаджару ты кажешься сыном? У него нет ни родни, ни друзей. Был только сын, да и того не стало. Говорят, что он…

Дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Даже явись она в клубах пламени, большего внимания к себе она не привлекла бы. Эта высокая статная женщина явно была северянкой: об этом говорили и широко посаженные серые глаза, и веснушки на загорелом лице. Сложена была незнакомка на удивление ладно — таких форм Конану еще не доводилось видеть, — прелести девиц Мотилала казались ему теперь чем-то донельзя жалким.